Читати книгу - "Українське письменство"

его, перелитую в творения Шевченко». Но из одного раннего (80-х гг.), посвященного украинскому прошлому, стихотворения видно, как неглубоки его исторические представления и как романтические их декорации заслоняют подлинный смысл социальных процессов:
Снилась мне былая Сеча. Словно волны пред грозой, Славных вольных запорожцев Выступал за строем строй.

Какой ключ к пониманию Шевченко-революционера дают они — говорить не приходится. Поэзия Шевченко как выражение «национальной души», как отзвук старого вольного Запорожья, наконец, как представительство «нужд и стремлений темной массы», как одно из «проявлений демократического освободительного движения» — все эти формулировки, не согласованные друг с другом, в конце концов тяготеют к схеме либеральной интерпретации поэта. Не случайно поэтому Белоусов по временам включался в украинский национал-демократический культ Шевченко с его демонстрационными панихидами и патриотическими концертами. Правда, его понимание «Кобзаря» с течением времени углублялось (между клюкинским изданием 1900 г. и «Запретным Кобзарем» 1918 г. в трактовке материала и его подборе — различие очень заметное), но не следует преувеличивать глубины нового подхода Белоусова к шевченковскому творчеству: она не помешала ему в издании 1919 г. повторить написанную тринадцать лет назад расплывчато-либеральную вступительную статью.

От поэзии 80—90-х гг. — и техника его как переводчика. Перелагая песни и думы, Белоусов тяготеет к песенности поэтов-суриковцев; в переводы политических стихотворений вносит элементы сглаженно-либерального, вялого резонирования гражданской поэзии своих учителей — Плещеева, Полонского и др. В результате поэтическая экспрессивность Шевченко обеднена, богатство изобразительных средств остается невоспроизведенным, а вся непосредственность лирического выражения, обычная «в опыте больших поэтов», граничит у него с примитивностью. Вот одно из наиболее непосредственных лирических стихотворений времен ссылки.

У Шевченко:

I небо невмите, і заспані хвилі, І понад берегом геть-геть, Неначе п’яний, очерет Без вітру гнеться. Боже милий! Чи довго буде ще мені В оцій незамкнутій тюрмі, Понад оцим нікчемним морем Нудити світом?..

У Белоусова:

Туманно небо, хмуры тучи, И вдоль по берегу реки, Как будто пьяные от ветра, Качаясь, гнутся тростники. О Боже, долго ли здесь мне Сидеть в незапертой тюрьме, Здесь, над пустынным, грустным морем С тоской тяжелою и горем?

Не ясно ли, что у Белоусова получился лишь «с живой картины список бледный»? Ни глубоких смысловых пауз в средине строк, ни эмоциональной насыщенности эпитетов (ведь речь идет не о «туманном» небе, а о «неумытом», не о «пустынном и грустном» море, а о «никудышнем»). Упрощена фонетика стихотворения — рифмы и внутренние созвучия; не переданы метрические особенности, как, например, капризная первая строка, сделанная в размере, отличном от всего остального стихотворения.

Не всегда свободен Белоусов и от упрека в невнимательном чтении переводимого текста и в проистекающих отсюда смысловых извращениях. Совсем некстати тростники у него гнутся от ветра, тогда как у Шевченко они гнутся без ветра, как далее — гнется и пожелтевшая в степи трава, «точно живая», подчеркивая полное подобие «незапертой тюрьмы» Аральского побережья с тюрьмой запертой, где гнется и гибнет живая человеческая личность.

Подобные же промахи отмечены были в свое время и в других переводных вещах Белоусова. Так, в его «Гайдамаках» «вози залізної тарані»