Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

Остановлюсь еще на других работах, которые приходилось мне и Пете выполнять во время каникул. Мне уже поручали пахать буккером поле под пар, а затем его бороновать. Наши поля были порядочно засорены очень вредным сорняком пыреем. Длинные белые корни этого сорняка выволакивались бороной на поверхность, огребались в кучи и впоследствии после высыхания сжигались.

Я, небольшой паренек-подросток, в белой рубахе и штанах из домотканого полотна, босиком, с вожжами в руках иду сбоку буккера, который тянут три лошади. Пыль садится на мое лицо, белую одежду, засоряет глаза. Работаю я несколько часов, разумеется, с остановками для отдыха лошадей.

Паровое поле вспахивалось в течение лета три раза. В промежутках времени между пахотой мы с Петей пасли лошадей, коров. Ступни ног у нас становились черными от пыли, которая не отмывалась; месяцами не сходили болячки от колючек и сучков на стерне или траве.

Однажды как-то неожиданно для меня на стене в комнате появилось написанное акварельной краской объявление: «Открыта подписка на журнал «Жизнь на Ермакее»». Издателем и редактором объявил себя некий «Дядя Пантелей». Я недоумевал, кто этот дядя, откуда он взялся. Мое недоумение вскоре разрешилось: да это же Гриша! Подписчиком, и притом единственным, объявил себя Иван. Мы - Иван, я, Петя - стали усердными сотрудниками этого журнала, сочиняли стихи, прозу. Что это было за «творчество», расскажу в следующих очерках. «Жизнь на Ермакее» выпускалась не одно лето.

Не знаю точно, в каком месяце 1915 года, но до начала занятий в школе случилось одно очень неприятное событие. Непосредственно оно касалось только Гриши, но затрагивало и всю нашу семью. Гришу призвали в армию. Добрались-таки и до учителей. Ненасытный молох войны требовал все новых жертв. Царское правительство пошло еще на одно преступление: призвать учителей на военную службу, а значит, закрыть школы, оставить подрастающее поколение неграмотным. Рассуждал ли кто так в нашей семье? Конечно же, нет, все мы воспринимали эту войну как огромное несчастье, свалившееся на Россию по вине немецкого кайзера Вильгельма. Гриша даже поместил в одном из номеров нашего рукописного журнала «Жизнь на Ермакее» гневное стихотворение, обличавшее кайзера. Приведу запомнившийся отрывок:

Кто хочет всем миром владеть,

Кто жаждет бессмертья и славы,

Стремится все знать и иметь?

Он - кайзер кровавый!

Кому мир и правда страшны,

Кто тешится мрачной забавой

И видит кошмарные сны?

Он - кайзер кровавый!

(И т. д. в том же роде).

И вот настало время, и Гриша уехал в Белебей на военную службу, «служить царю и отечеству». В марте 1916 года он прислал свою фотографию: эдакий небольшой солдатик в шинели с погонами, в фуражке, сапогах. На оборотной стороне фото надпись: «Дорогому Алеше от папы. 1916 г. 14 марта, г. Белебей». А Алеше всего-то восемь месяцев от роду, не видно еще и мыслей в его больших голубых до прозрачности глазах.

Григорій Добрянський (зліва) - солдат першої імперіалістичної війни.

Сидять (зліва направо): Зиновія Василівна Добрянська (по чоловіку Плаксій) і Василь Мокійович Добрянський. Стоять (зліва направо): Феодосій Плаксій, Пелагея Василівна Добрянська, Варвара Павлівна Коміссарова, Іван Васильович Добрянський, Тетяна Павлівна Коміссарова (по чоловіку Добрянська). Дитина - Олексій Григорович Добрянський.

Серпень 1916 р. Давлеканове Уфимської губернії.

Учебный год 1915/16

Как-то быстро, незаметно за работой прошли наши летние каникулы, и отец в конце августа отвез меня и Петю в Давлеканово, опять на квартиру к Бояровым.

В училище за время нашего отсутствия никаких перемен не произошло, все было по-старому. Мои товарищи-соученики, мальчики и девочки, за лето заметно выросли, а я оставался почти таким же маленьким. Будучи малообщительным, стеснительным и в то же время самолюбивым, я остро переживал, что я такой маленький, худенький, бедно одетый среди этих подросших, упитанных, нарядных сынков богатеньких обывателей. Но Пете было хоть бы что. Весьма общительный, он со всеми дружил. В перерывах между уроками он бегал в своей затрепанной, запачканной чернилами курточке, часто улыбался, смеялся. Я стыдился, краснел за него, за нашу бедность и еще больше замыкался в себе. Кстати мы оба - я и Петя, а также ученик Иван Лазарев-первый (у нас в классе было два Ивана Лазарева) были лучшими учениками за все время обучения в училище, в связи с чем меня и Петю после первого года обучения освободили от платы за право учения.

В начале этого учебного года в училище произошло важное событие: нашего учителя географии Андрея Трофимовича призвали на военную службу. Мой брат Петр в своем письме от 17.02.1983 г. так описывает это событие тех далеких лет: «Помню торжественно-грустные проводы его (Гусева) в действующую армию в 1915 году. В школьном зале-коридоре вся школа - и дети и учителя. Андрей Трофимович уже в военной форме с шашкой на боку. На плечах погоны. Поп с кадильницей, грустные проводы»...

После ухода Андрея Трофимовича географию преподавала Софья Игнатьевна.

Если в прошлом году мы стеснялись наших хозяев Бояровых, то в этом году уже привыкли к ним, чувствовали себя более свободно и независимо. Андрей и Анюта тоже привыкли к нам, тихим и аккуратным в быту школьникам. Однако по-прежнему у нас никаких разговоров, бесед с хозяевами не было. Полагаю, что мы все-таки их стеснялись. По субботам, вечером после работы, к Андрею приходил Денис со своим приятелем-возчиком. Анюта ставила на стол четвертную бутыль «кислушки» (браги), а для закуски хлеб и сушеную воблу. И начиналась пирушка. Беседа постепенно, по мере опорожнения бутылки, становилась более шумной. На собеседников находило какое-то минорное, меланхолическое настроение, выражавшееся в неодолимом желании петь что-то грустное. Чаще всего они пели известную народную песню. Она начиналась так: