Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

В это лето отец уже не привлекал Гришу к работе в поле, пшеницу косили Иван и я. Работали мы на нашей старенькой лобогрейке, которую называли косаркой. Иван выполнял тяжелую работу - сбрасывал скошенную пшеницу с пола косарки на стерню. Моя работа требовала большого внимания и аккуратности: не допускать огрехов и вовремя поднимать косу, если на поле встречались камни, неровности земли и т. п. Я не всегда был внимательным, косарка наезжала на препятствия и выходила из строя. Иван кричал на меня, мне было и боязно, что он побьет меня, и стыдно, так как я понимал свою вину. Работа в таких случаях прекращалась на полдня и более для ремонта косарки.

Несколько дней мы трудились с Иваном, пока не скосили всю пшеницу. Последующую работу - сгребание валков в копенки - выполняли отец, Палажка, Таня.

Іван Васильович Добрянський (с. Моспіно Сталінської обл., жовтень 1934 р.)

Летом Гриша в свободные часы читал, писал, делал журнал «Жизнь на Ермакее». Он был не только редактором, но и главным автором этого журнала. Мы же - Иван, я, Петя - хотя и горели желанием сочинять, но у нас мало что получалось, мы не умели писать. Иван поместил в журнал стихотворение, в котором критиковал меня. Оно начиналось так:

Распашками боронуя

В чистом поле, Михельсон,

Меня с Аркадским критикуя,

Тайны грешки делал он.

Распашками Иван называл наш драпач - устройство в виде тяжелой бороны, Михельсон - мой псевдоним, Аркадский пастух - псевдоним Пети. Грешки - огрехи при бороновании. Что касается меня, то я кое-что сочинял в прозе. Помню, высмеял старого Емельяна Кучеренко, назвав его лысым Гомелько. Этот наш сосед своей угрюмостью, нелюдимостью и некоторыми другими качествами напоминал мне гоголевского Собакевича. Ни в семье Бондаренко, ни в нашей этого Гомелько не любили, с ним не общались. Что касается нашего Пети, то его творческая фантазия тоже была скудной. Помню, он сочинил стишок о том, как некий мужичок шел по снежной дороге, сапогами «хрупотя». Оканчивался стишок так: «Он шел и шел, и пошел». Словом, мы - корреспонденты, сотрудники Гриши по выпуску журнала «Жизнь на Ермакее» - были весьма слабыми, поставляли часто брак, и Грише одному приходилось трудиться, писать, чтобы выпустить очередной номер журнала.

Расскажу об одном маленьком событии, случившемся в то лето. По просьбе наших давлекановских сватов родители приняли на лето мальчика немного моложе Пети. Этот мальчик, кажется, его звали Костя, был, как нам сказали, потомком знаменитого полководца, победителя Наполеона, фельдмаршала Голенищева-Кутузова. Мальчик был бледный, молчаливый. Его мать, оказавшаяся каким-то случаем в Давлеканове, рассчитывала поправить его здоровье в степных условиях нашего хутора. Мальчик работал у нас пастушком до конца лета, питался, как и мы, за лето поправился, загорел. К осени он уехал в Давлеканово, и мы его больше не видели.

В августе Гриша с семьей уехал в Васильевку, надо было готовиться к занятиям в школе. Выпуск журнала прекратился.

Учебный год 1916/17

Прошли летние каникулы, и мы опять в Давлеканове. Отец отвез нас на новую квартиру. Нас поместили в отдельную комнату, чего же нам лучшего желать, но... В этом доме были больные чесоткой, и мы оба заразились этой неприятной кожной болезнью. Отцу пришлось искать для нас другую квартиру. Он ее нашел в доме одной женщины.

Так как нам довелось жить в этом доме два года вплоть до окончания училища, то я подробно остановлюсь на внутреннем устройстве дома, его обитателях и условиях нашей жизни в нем. Жилая часть дома состояла из довольно вместительной комнаты и такой же просторной кухни, в которой была огромная русская печь, как это принято в деревнях. На кухне стояла кровать хозяйки дома. Дом был довольно старый, пол в комнате дощатый со щелями.

Кухня отделялась от комнаты внутренней стеной с дверными проемами. В комнате вдоль наружной стены была лавка, в переднем углу наружных стен стоял стол, за которым нам надлежало есть и заниматься. У внутренней стены стояла койка, а по другую сторону дверного проема - деревянный топчан. Вот и все внутреннее устройство дома - обыкновенной крестьянской избы. Владелицей дома была вдова, звали ее Ликанида. Это была пожилая русская женщина крупного телосложения, добродушная.

Постоянными жильцами, кроме нас, были: чернобородый мужик примерно того же возраста, что и Ликанида, русоволосый жилец лет 35-ти и девочка лет 12-ти, племянница Ликаниды.

Чернобородый мужик был сожителем Ликаниды, обитал на кухне, питался там, что-то делал, спал. Во время нашего пребывания в этом доме он ни разу не появлялся в комнате, разве что проходя через нее при выходе или входе в дом. Временами он исчезал из дома, а потом, когда появлялся, ночью страшно скрипел зубами, и я в страхе просыпался. Днем он иногда брал одну и ту же книжку, какой-то роман, и чуть ли не по слогам громко читал, коверкая слова и ударения. Так, например, он произносил: «Он вошэл в комнату» и т.п.

Второй жилец, невысокий русоволосый мужчина, спал на топчане. У него был перебит нос ниже переносицы, и в его поврежденном носу постоянно виднелась зловонная зеленоватая жидкость. Из носа так воняло, что невозможно было близко к нему подойти. Этот субъект днем сидел дома, ничем не занимаясь - то полежит на топчане, то сядет к столу. А вечером он куда-то исчезал, и ночью его не было дома. Кажется, он уходил работать, скорее всего, был где-то сторожем. На работу днем его бы никто не принял из-за вони из носа. От кого-то, не помню от кого, я узнал, что он бывший черносотенец. Хозяйка уверила отца, что этот ее жилец не опасен, не заразный, гной у него из-за повреждения носа.

Лупоглазая племянница Ликаниды обитала на койке. Возможно, что она и выполняла какие-то работы по дому. Но когда мы приходили после уроков, она ничего не делала. То ляжет на койку, поворочается, то сядет, уставившись на нас, и молчит, ни слова. Возможно, эта девочка скучала в обществе взрослых людей с их непонятными и чуждыми для нее интересами. Но и нам, подросткам, было не до болтовни с ней, после обеда мы чаще всего зубрили уроки, не обращая на нее внимания. Наши интересы были в училище, там были наши друзья. Приглашать кого-либо из них к себе мы стыдились, очень уж неказистое было наше жилище. Притом, мы ведь занимали в нем не комнату, а только угол.