Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

- Из какого села едешь? - спросил он.

- Из Ивангорода.

- А, помню, это далеко. Ну что ж, поговорю с начальником.

И вот я получил «пропуск» бумажку за подписью офицера, которая позволяла мне ехать домой и оберегала от захвата моей подводы при возможных встречах с белыми. Все обошлось благополучно, белых на обратном пути я не встречал. Путь до дому был труден, снег таял вовсю, в каждой ложбине лужи воды. Мой путь продолжался целый день, пока буланая кобылка дотащила сани до нашего хутора. Мама была рада, что я вернулся жив, здоров, но ее радость была омрачена тем, что белые забрали Ивана. Об этом ей уже рассказал во всех подробностях Семен Карпович. Он тоже был рад: «Никак не думал, что увижу свою буланую».

И вот дни опять потекли тихо, однообразно, но теперь нас в семье осталось только трое: мама, я и Петя. Иван у белых, отец тоже у них в подводчиках.

Однажды ночью мы услышали стук в окно. Мама соскочила с лежанки и подошла к окну.

«Это папа!» - крикнула она, выскочила в сени и открыла наружную дверь. В хату вошел отец в своем ватном полупальто, почему-то с кнутом в руке.

«А кинь?» - спросила мама. - «Нет коня. Скажи спасибо, что живой вырвался из этого пекла. Мне сказали: «Иди, старик, домой, ты нам не нужен, а коня тебе не отдадим, останется у нас». Будь они неладны. Пропал Юнкер!».

Юнкером я прозвал сынка нашей Рыжухи. Это прозвище пристало к нему, все в нашей семье, даже мама, стали так его называть. Рыжуха была небольшой, выносливой, смирной, гривастой лошадкой башкирской породы. Юнкер был еще тише, смирнее своей мамаши. Маленький, кругленький, послушный - его нельзя было не любить. Его не надо было приучать к упряжке, хомуту, к езде на нем. Казалось, он с самого рождения был приучен ко всему этому. В ночном, бывало, Юнкер, еще жеребенок, лежит недалеко от Рыжухи, я приткнусь к его теплому брюху (ночью свежо) и вместе с ним дремлю. Лошади рядом пощипывают траву, изредка храпят, фыркают. Я не боюсь, что они уйдут - если это случится, то и Юнкер встанет, и я проснусь. Так и проходит ночное. И вот Юнкера нет, я очень его жалею, такая лошадка! Отец, по-видимому, тоже жалел о пропаже Юнкера, но молчал. Да и что он мог говорить, такие тяжелые времена наступили для крестьян!..

Вероятно, в апреле неожиданно домой пришел Иван. Он убежал из белой армии. Встал вопрос, где и как ему прятаться. Придумали: у нас на огороде был устроен большой рассадник для выращивания капустной рассады. Под этим рассадником Иван выкопал вместительную яму и стал в ней жить. Вход в яму был тщательно замаскирован, его открывали, лишь когда приносили Ивану пищу и воду. Прошло некоторое время, настал май, зазеленела трава, посевные работы у нас были почти закончены. Однажды к вечеру на западе я услышал раскаты грома. «Странно, - подумал я,-  откуда взяться грому, небо же безоблачное». Догадался - да это же орудийная стрельба! Фронт приближался, белые отступали.

Через несколько дней в районе Токмака - Ивангорода был бой, надо полагать, между передовыми частями красных и белыми. Гремела орудийная стрельба, трещали пулеметы. На бугре казенной земли застрочил пулемет в направлении нашей хаты. Я выбежал из хаты угнать лошадей из-под выстрелов. Пули свистели выше моей головы. Я и лошади остались невредимы.

После боя настала тишина, видимо, красные отступили. Ивангородские ребята и взрослые собирали в поле множество стаканов от снарядов и гильз от винтовочных патронов. Через несколько дней от нас потребовали подводу для отступавших белых. Отец велел мне запрячь лошадь в телегу и ехать. Я упал духом - скоро будут красные, а мне уезжать от них с белыми. Хорошая перспектива! Но ничего не поделаешь, пришлось подчиниться. Приехал я в Ивангород, кроме меня, подводчиком ехал также Иван Цвиркун. Так мы с ним и служили белым что-то около недели. Отряд белых, примерно с роту, во главе с офицером и вахмистром на лошадях, отступал в направлении Уфы.

На нашем пути встречались только татарские и башкирские селения. Ночевали мы в избах. Здесь я ближе познакомился с внутренним устройством изб башкир, татар, их бытом. Изба разделялась на две половины, одна служила чем-то вроде кухни, другая была столовой и спальней. Почти половину пространства в ней занимали полати, застланные стегаными одеялами, подушками. Чаепитие занимало у башкир и татар важное место. Члены семьи рассаживались на полатях кружком, поджав по-восточному под себя ноги. В середине круга ставился большой самовар. Чайный сервиз был красивый, видимо, дорогой, чай высшего сорта. Башкирки были в ярких цветастых платьях, надетых поверх шаровар, головы покрывали также цветастыми платками.

Не доезжая Уфы, офицер отпустил нас - меня и Ивана домой. Через несколько дней по дороге по другую сторону Ермакея мимо нашего хутора прошла длинная колонна войск Красной Армии. Она двигалась с запада на восток, держа путь, очевидно, на Уфу. Впереди ехало несколько всадников, один из них держал высоко красное знамя. За ними шли пешком, ехали на лошадях, на повозках красноармейцы с винтовками. На некоторых повозках везли пулеметы, лошади тащили орудия. Впоследствии я узнал, что это были части 25-й чапаевской стрелковой дивизии, освободившей Уфу от колчаковцев. Наконец-то Иван мог выйти из своего подземного убежища. Белых прогнали навсегда.

Весной к нам на хутор заехали на телеге два башкира. Они спросили у отца, нет ли какой работы для них. Отец предложил им делать саман - необожженный кирпич из глины с соломой. Он нам нужен был для утепления стен конюшни. Башкиры согласились, договорились о цене. Целый день они возили на телеге глину из нашего «карьера» (яма, из которой некогда брали глину при постройке хаты), делали замесы, а затем формовали саман. Вечером они уехали с тем, чтобы завтра продолжить работу. Но прошел день, другой, прошла неделя, а они так и не приехали.

Недели через две после этого я ночью пас лошадей недалеко от хаты. Лег, приткнувшись к лежавшему жеребенку, и стал смотреть на ночное звездное небо. Незаметно задремал. Сквозь дрему слышал какой-то шум на дворе, но решил, что это мне приснилось. Когда утром я пригнал лошадей к конюшне, мама, за чем-то зашедшая в амбар, закричала: «Ой лышенько! Нас обокрали, вывезли из амбара пшеницу».