Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

Отец подошел к амбару и определил: «Пудов пятьдесят вывезли, не меньше. Наверно, на пароконной бричке».

Около амбара была рассыпана пшеница, следы от колес вели на дорогу к оврагу. Было ясно, что это те двое башкир нас обокрали. Приезжали они неспроста, разведали, что у нас в амбаре пшеница, а амбар не запирается. Может, и лучше было, что мы проспали. Что могли мы сделать против этих здоровых мужиков, да еще, может быть, вооруженных? Отец почесал затылок: замок, на который отец жалел денег, стоил во много раз дешевле украденной пшеницы.

Наконец-то настала и моя очередь. В начале августа ивангородских парней нескольких возрастов, в том числе Ивана и меня, призвали в Красную Армию. 5 августа в Белебее врачебная комиссия признала меня годным для несения военной службы. Из Ивангорода набралось много призывников, а со всего Белебеевского уезда - на целый поезд. После прохождения комиссии нас погрузили в товарные вагоны с нарами и привезли в город Сенгилей Симбирской губернии на высоком правом берегу Волги. Там был сформирован 495-й стрелковый полк. Иван был назначен командиром взвода, меня, как окончившего городское училище, зачислили в штаб полка писарем. Любопытно, что я ни одного дня не проходил в этом полку строевой подготовки, не брал в руки винтовки.

Расположение нашего полка было у Волги, около города. Призывники жили не в казармах, а в вагонах, в которых приехали. Сразу после приезда с прибывшими призывниками начались напряженные занятия по строевой подготовке, по изучению военного дела, а потом стрельбы. Был август, стояла теплая, безветренная, солнечная погода. Кормили нас хорошо: суп из свежей стерляди, выловленной тут же в Волге, гречневая каша с маслом, черный хлеб, чай. Столовой служила площадка в сотне шагов от штаба полка, на которой были сооружены обеденные столы - вкопанные в землю стойки, на них настил из досок. Как только раздавался удар «гонга» (кусок рельса на столбе), все стремительно спешили к столам. Ели из больших мисок, человека четыре-шесть на каждую. После еды деревянные ложки, аккуратно облизанные, засовывались за голенища сапог - так не потеряются. Нас, писарей, было трое - я и два башкира, старше меня. Спали башкиры на столах, на которых работали, я - в чулане. В штабе полка была организована партийная ячейка, меня приняли сочувствующим (кандидатом в партию). Вечером после занятий недалеко от штаба на столбах натягивалось белое полотнище - экран, и демонстрировались передвижкой развлекательные кинофильмы: «Сонька золотая ручка», «Приключения Глупышкина» и т. п. Смотреть кино собирался весь полк - это же было единственное развлечение. Я не знаю, водили ли красноармейцев в баню, проводилась ли какая санобработка. Через какое-то время в вагонах у красноармейцев возникла вшивость, а с нею заболевания сыпным тифом. О размерах эпидемии не могу судить. Кажется, в октябре я заболел возвратным тифом, и меня вместе с партией больных красноармейцев отправили на пароходе в Нижний Новгород. В пути я почувствовал себя плохо, мучило колотье в области сердца. Я стал стонать. Дежурный врач подошел ко мне и пригрозил, что если я не перестану стонать, меня выбросят за борт в Волгу. Я притих. В госпитале в Нижнем Новгороде, я, казалось, уже выздоравливал, но болезнь возвратилась снова. Выздоровел я, вероятно, в ноябре. Мне выдали обмундирование, в том числе хромовые сапоги. Ехал я домой долго, в холодном вагоне. Из Давлеканова шел в этих сапогах, а мороз был градусов десять с ветром. По пути прямо на снегу пришлось переобуваться, замерзали ноги. Молодость взяла свое, я даже не простудился. Дома оказалось, что Иван болел сыпным тифом, лежал в госпитале, а теперь тоже вернулся. Впоследствии я узнал, что наш полк был отправлен на Восточный фронт.

1920-1921 годы

После госпиталя я 10 месяцев жил дома, пользуясь отсрочкой по состоянию здоровья. Через каждый месяц приходилось ездить в Белебей на комиссию. Ездило нас вместе несколько человек: Иван, я, Федор Лемешко, Семен Салий. Останавливались на квартире у знакомых. Во время первой же поездки в декабре к нам зашел Петя. На учительских курсах занятий не было, со своей работой технического секретаря в профсоюзе пищевиков он поступил просто: положил печать в стол, запер помещение и уехал с нами домой, «бывайте здоровы!». Через некоторое время Ивана признали годным к военной службе, и он остался служить в воинской части в Белебее. Я же по-прежнему получал отсрочку и жил дома.

После бегства колчаковцев и установления у нас советской власти Таня с Алешей приехали на хутор. Дома были теперь, кроме меня, отец, мама, Таня, Алеша, Петя; Палажка с ребенком жила в Миновке в доме мужа.

Я стал основным работником дома: пахал, сеял, ухаживал за животными. Когда надо было, ездил с Таней на мельницу молоть зерно. На мельнице приходилось ночевать и следить, чтобы не пропустить свою очередь. Я окреп и уже поднимал с земли 2,5-3-хпудовые мешки с зерном, мукой. Отец молча наблюдал за моей кипучей деятельностью и, видимо, одобрял ее. Отец был разгневан на Петю за самовольный уход из дома и, в виде наказания, не допускал его к работе. По некоторым признакам я видел, что Петя тяжело переживает это. Когда пришла пора косовицы, молотьбы, я предложил Пете работать. Он охотно согласился, и мы стали работать. На косьбе пшеницы он управлял лошадьми и косаркой, я сбрасывал жнитво. Отец на этот раз не возражал против участия Пети в работах, все стало на свои места. В августе комиссия признала меня негодным к военной службе и сняла с учета. И вдруг в сентябре меня известили: явиться в Белебей на переосвидетельствование. Что за оказия, думаю? Однако поехал. На этот раз комиссия признала меня годным к военной службе. Ходил слух, что в составе комиссии врачей были вредители: чтобы уменьшить резервы Красной Армии, они необоснованно признавали негодными многих молодых парней. Этих врачей, как говорили, судили.

Итак, я снова в армии. Я недолго был на пересыльном пункте. Вскоре меня, как грамотного и кандидата партии, направили в Уфу на 3-хмесячные политкурсы при военном губполитотделе. Без особых затруднений я нашел эти курсы и был зачислен курсантом. Среди курсантов я был моложе всех, но выделялся грамотностью. Преподавали на курсах политэкономию, историю партии, историю революционного движения. Жил я, как и другие курсанты, в общежитии, питался в столовой при курсах. Идя как-то по улице, я встретился с Гришей. Очень удивился и в то же время обрадовался этой встрече. Оказалось, что Гриша занимал высокую должность заместителя комиссара бригады ВОХР. Штаб и политотдел этой бригады перевели в Уфу, таким образом Гриша и оказался здесь. Жил он с семьей на квартире по улице Большая Казанская.