Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

В течение весны и лета 1921 года не выпало ни капли дождя, урожай буквально горел на корню под палящими солнечными лучами. В перспективе - голод. Оставаться нам на Ермакее уже не было смысла. Решили переселиться в деревню Ивангород. Купили там небольшую избу у Леонтия Салия, уехавшего на Украину. В течение осени понемногу перевезли туда свой домашний скарб, стропила с хаты, столбы с клуни. Остались на хуторе полуразваленные стены. Об этом я писал Мише, который тогда находился в армии:

Где пылал огонек вечерком,

Ходит ветер теперь, завывая,

И без крыши стоит отчий дом,

И запущена нива родная...

Хозяйственная разруха, вызванная двумя войнами, социальные потрясения в стране способствовали появлению разной мути. Увеличилось число преступлений: краж, убийств и т. д. В такой обстановке нам на хуторе пришлось заняться самоохраной. Недалеко, около версты, находился соседний хутор Емельяна Кучеренко. Его дочь Дуня ночью, обходя свой хутор, обнаружила грабителей и выстрелила в них из дробовика. Ответным выстрелом грабители ранили ее в ногу.

Мне приходилось большую часть ночи также находиться в карауле. На вооружении у меня был винтовочный обрез. Но все же воры ухитрились в одну из ночей обокрасть нас, нагрузили бричку мешками с пшеницей и скрылись. Следов никаких найти не удалось. Такое положение в немалой степени способствовало скорейшему нашему переселению в деревню.

Грустно до боли было расставаться с дорогим нам Ермакеем. Годы, прожитые там, были для меня годами моего становления. Наша семья была, пожалуй, самая читающая, уверен, во всей округе. Из 9 членов семьи только мама была нечитающая. Она была неграмотной. Читали все, когда только было возможно: в перерывах во время работы, за обедом, вечером, на пастьбе в поле, в ненастную погоду и т. д. Читали запоем. А читать было что, Гриша привез с Украины целый сундук книг; он много выписывал газет и журналов, причем с приложениями художественной литературы.

Много читал и отец, несмотря на плохое зрение. Когда-то у него были очки с ниточными петлями, которыми он цеплял очки за уши. Но очки разбились, осталось одно стеклышко. А купить их даже в Давлеканове не было возможности. Так он и читал с одним стеклом, водя им по строчкам.

В те годы я немного научился играть на балалайке, мандолине, гитаре и даже на скрипке. Хоровое пение было любимым занятием всей нашей семьи в долгие зимние вечера.

Только спустя долгие годы я смог по достоинству оценить, как много дала мне жизнь на Ермакее во времена моего детства и юношества. Прощай, Ермакей!

Так это было...

Весной 1921 года я закончил в г. Белебее Уфимской губернии постоянные 3-хгодичные педагогические курсы - бывшую учительскую семинарию, получил звание учителя и временное удостоверение, в котором мне предписывалось «явиться в августе 1921 г. в здание курсов для получения диплома и руководящих указаний для работы в школе». К указанному сроку я, конечно, не явился. Впоследствии мне пришлось много потрудиться, вести длительную переписку, пока мне выслали «Удостоверение об окончании Белебеевского педагогического техникума». Это было уже в 1950 г.

Инспектор по народному образованию Давлекановского волисполкома Андрей Несторович Стоцкий, с которым я был близко знаком, прислал мне назначение в соколовскую школу, недалеко от Давлеканова. Трудно мне было, особенно первое время. Здание школы - деревенская изба. Несколько поломанных парт. Нет ни книг, ни тетрадей, ни ручек, ни карандашей и т. п.

А мне всего 18 лет, и никакого опыта в этом деле, и нет никого рядом, кто бы мог помочь, подсказать. Бывшая учительница Анисья Матвеевна Чудкова уехала к новому месту работы. Так начинал я свой трудовой путь в те трудные времена хозяйственной разрухи и ломки всего старого.

В связи с этим хочется рассказать, как нас учили на курсах, как готовили к трудовой деятельности в качестве сеятелей «разумного, доброго, вечного».

По окончании Давлекановского городского училища я был на распутье: что делать дальше? На базаре в Давлеканове я увидел на заборе объявление, приглашающее молодежь поступать в Белебеевскую учительскую семинарию. Это и решило мою дальнейшую судьбу. Я отправил туда свой аттестат, заявление, а в сентябре 1918 года отец отвез меня на лошади в г. Белебей, в 60-ти верстах от нашего хутора. Подыскали квартиру, отец договорился с хозяйкой, уплатил вперед за весь сезон, оставил мне несколько рублей «на первый случай», как он сказал, и уехал.

Учащимся, - «слушателям», как нас тогда именовали, - полагалась стипендия по 300 руб. в месяц. На руки не выдавали, организовали на эти средства двухразовое питание. Голодновато, но жить можно.

Шла гражданская война. Белебей дважды занимали белые. В конце 1918 года город был занят каппелевцами, а весной 1919 года был окончательно освобожден Чапаевской дивизией. Во время оккупации курсы не работали, мы разбегались кто куда, а приходила Красная Армия - занятия возобновлялись.

После летних каникул 1919 г. я снова собрался на учебу, но передо мною встало непреодолимое препятствие: отец наотрез отказался отпустить меня из дому. Его понять можно было. Гриша и Иван были в армии, подходила очередь и Михаила. Оставалась на хуторе одна «трудовая единица» - Палажка. Она тогда, после смерти мужа на фронте, приехала к нам. А кто же будет работать пахать, сеять, убирать?

Я потерял надежду уговорить отца и решил уехать самовольно. На моей стороне были мать и Палажка. Скрытно от отца они снарядили меня, когда еще все спали. Ушел я пешком в Давлеканово, а оттуда поездом в Белебей. Пассажирские не ходили, я устроился на тормозной площадке товарняка.

Из дому я ушел в демисезонной куртке, в ботинках, видавших виды, в фуражке, не прихватив ничего из зимней одежды. На что и на кого я надеялся, не знаю. Ох, пришлось мне трудно в суровую башкирскую зиму! Ведь так, в летней одежде, я и перенес зиму. А в городе был тиф.