Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

Проснулся я, едва забрезжил свет, вышел во двор, сел на скамью и стал дожидаться утра. Утром я поехал в академию, сдал документы, и мне дали направление на проживание в помещении туристской базы, в которой селили абитуриентов на время экзаменов.

Настал день экзаменов. Экзаменовали по физике устно, по русскому языку и литературе - сочинение, по математике письменная работа. Экзамены я выдержал успешно и был зачислен на 1-й курс агрофакультета. До начала занятий я съездил в Ставрополь за своими вещами. Хозяйка успела вселить в мою комнату новых жильцов.

Я уезжал из Ставрополя навсегда, никто меня не провожал. Ткаченко был уже в Новочеркасском политехническом институте, а Столповский еще раньше уехал в свой Воронеж. Из окна вагона я смотрел на удаляющийся город, и мне стало грустно.

Институт

Итак, я студент агрономического факультета Тимирязевской сельхозакадемии, будущий ученый-агроном. Помню первую лекцию профессора Бюшгенса по математике. На лекцию собрались студенты со всех факультетов академии, заполнив до отказа аудиторию. Бюштенс прочел вводную лекцию по аналитической геометрии. Высокий, худощавый и подвижный, он производил впечатление молодого преподавателя, но никак не пожилого профессора, каким был на самом деле.

После лекции он отвечал на вопросы. Я спросил: «Скажите, каким пособием вы руководствуетесь, читая лекцию?». Вопрос был глупый, неуместный. На меня зашикали, но было поздно. Бюшгенса он застал врасплох, и он не нашел ничего лучшего, как ответить: «Руководствуюсь собственной головой».

Мне растолковали, что Бюшгенс не простой преподаватель, а профессор, возглавляющий кафедру математики. Мне пришлось краснеть.

В первом семестре, наряду со специальными дисциплинами, были лекции и семинары по общеобразовательным предметам: математике, физике, химии. Из специальных дисциплин помню лекции по цитологии - науке, изучающей клетку растений. Лекции читал известный ботаник профессор Талиев. На семинарах изучали под микроскопом строение клетки.

Академия, располагавшаяся в то время на расстоянии 2-3 км от Москвы, не имела достаточной площади общежитий. Часть студентов помещалась в общежитии в городе, в районе Марьиной рощи. Меня и еще трех студентов - Ваулина, Белова и Шишова - поместили в этом общежитии в одной комнате. К нам впоследствии присоединился Николай Станков, с которым я подружился.

Придя из академии, мы отдыхали, потом занимались, обложившись учебниками. Поесть можно было в столовой академии, но чаще мы ужинали у себя в общежитии. Ужинали, чем бог послал, благо рядом с общежитием был магазинчик, где было всего вдоволь: колбасы, ветчина, балык, сыр, кондитерские изделия, яблоки и т. п.

Из Марьиной рощи мы ходили до академии пешком; трамвайная линия была в стороне от нашего пути. Придя в студенческую столовую, мы завтракали. Здесь я впервые узнал, что такое винегрет; ни на Урале, ни на юге не было такой закуски. Кормили в столовой хорошо. Лишь впоследствии, через несколько месяцев, когда была введена карточная система, началось резкое ухудшение продовольственного снабжения; ухудшилось и питание в столовой. Но об этом речь впереди.

На состоявшемся академическом партсобрании меня выбрали в состав партийного бюро, а при распределении обязанностей назначили председателем комиссии по приему в партию, а также по разбору различных конфликтов среди партийцев. Секретарем партбюро был избран студент Чирьев.

Партийная нагрузка отнимала у меня много времени. Секретарь партбюро оказался любителем произносить речи. Он испытывал удовольствие от того, что его слушали. Заседания партбюро устраивались довольно часто, затягивались надолго и сводились к слушанию длинных речей Чирьева. Если добавить сюда мою работу по приему в партию и разбору конфликтов, то будет ясно, насколько велика была моя нагрузка, включая учебу.

Учась на агрофаке, я стал все чаще задумываться, а правильно ли я выбрал специальность агронома. Из всех дисциплин, какие я изучал, готовясь в вуз, я хуже всего усвоил химию, в особенности органическую. Между тем из-за частых заседаний партбюро и работы в комиссии по приему в партию, мне приходилось пропускать лекции и даже семинары, а наверстывать упущенное было трудно, а то и невозможно. Так, я пропустил лекцию по аналитической химии, и для меня все опыты, выполнявшиеся другими студентами на семинаре по этому предмету, - качественный и количественный анализ, - были непонятны.

Стало ясно: надо что-то предпринимать, а не то я окажусь в числе неуспевающих студентов со всеми вытекающими отсюда последствиями. К счастью, на первом курсе инженерного факультета оказался недобор студентов на культуртехническом отделении. Здесь готовили специалистов по приведению негодных, бросовых земель в состояние, годное для ведения сельского хозяйства, отсюда - название отделения.

Я подал заявление с просьбой перевести меня с агрофака на это отделение. Мою просьбу удовлетворили. Такой же «прыжок» с агрофака и других факультетов, как и я, совершили еще десятка три студентов. Культуртехническое отделение было укомплектовано. Старостой отделения избрали студента Сталина, однофамильца генсека партии. До поступления в академию он был директором одной из средних школ Москвы. Но, чтобы занимать такую должность, надо было иметь высшее образование. И Сталин поступил в вуз. Он был весьма общительным, грамотным человеком и вскоре в отделении стал пользоваться уважением и авторитетом.

Программа обучения студентов на культуртехническом отделении, по-видимому, была скопирована с немецкой. Но то, что было необходимо для Германии в условиях нехватки земли, не являлось необходимостью для нашей страны, имевшей большие площади нетронутой плугом пахотной земли. Недобор студентов на культуртехническом отделении говорил о непопулярности этого отделения, нечеткости профиля выпускаемых специалистов.

Через некоторое время после укомплектования отделения среди студентов началось «брожение умов». Заводилой был староста Сталин. Он убедительно доказывал ненужность в настоящее время этого отделения, хотя, казалось бы, его меньше всего затрагивал этот вопрос. Ведь после окончания вуза он рассчитывал работать в школе. Но уж такой он был человек, нетерпимый ко всему ненужному, если хотите, вредному в нашей жизни. Это «брожение умов» вылилось в весьма решительные действия: на собрании отделения было принято решение не являться на очередную лекцию по динамической геологии. В назначенный час профессор, читавший лекции по этому предмету, был озадачен: на лекцию не явился ни один человек. Он доложил об этом ректору академии Шефлеру. Поднялся шум. Шефлер вызвал для объяснений старосту Сталина. Студентов обвинили в забастовке. Это было необычное происшествие. В городской газете «Рабочая Москва» появилась большая статья о забастовке студентов. Статья, конечно, была инспирирована свыше, и автор, по существу, оправдывая студентов, обрушился на старую профессуру, обвинив ее в консерватизме, копировании программы буржуазной высшей школы. В академии состоялось заседание партбюро. Меня вывели из состава бюро, обвинив в «хвостизме», в отсутствии партийного влияния в отделении. Но этим дело не ограничилось. Состоялось общеакадемическое партийное собрание, на котором партбюро подвергли острой критике, обвинив его в отрыве от масс. Выбрали новый состав партбюро, в который уже не вошел Чирьев и все другие члены старого его состава.