Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

[12] Автор противоречит сам себе: Клавдия - «самая младшая», имеет в то же время «младшего брата» Владимира. - А. Д.

На этом свидании я объяснился с Клавой, сделал ей предложение стать моей женой. Конечно, Клава сразу не могла мне ничего ответить, а пригласила к себе в дом. Их семья уже переехала на другую квартиру, лучше прежней. И вот я явился к ним в выходной день. Вид я имел далеко не презентабельный: шинель сменил на купленное недавно простенькое демисезонное пальто. Сижу на стуле у стены и безмолвствую, а на меня тоже молча устремились четыре пары глаз: мать, брат, старшая сестра Анна и Клавдия. Чтобы прервать тягостное молчание, я выдавил из себя какую-то банальность, которая должна была их рассмешить. Но, увы, никто не рассмеялся. Мать что-то шепнула Клаве, та подсела ко мне сбоку и стала рассматривать меня в профиль. Я начал что-то плести насчет суровости уральского климата и прекрасного климата Ставрополя. Затем я поднялся, раскланялся и, как из парного отделения бани, весь мокрый, вышел на свежий воздух. Насколько я владел собою и аудиторией как политический руководитель, настолько же выявилась моя неловкость, робость вне круга привычных мне собеседников. Ошибка моя заключалась в том, что я раскрыл себя, сделав предложение Клаве, а они не раскрыли своих намерений, своих мнений обо мне и решили меня изучать. «Ну что ж, - утешал я себя, - им на этот раз я не показал себя в лучшем свете. Еще не все потеряно. Не столь уж важно показать себя этаким самоуверенным субъектом, умеющим свободно вести пустопорожний разговор».

И действительно, я оказался чересчур мнительным: Клава была со мной приветлива, и я с ней гулял по вечерам на круговой аллее парка. Мне доставляло наслаждение глядеть в ее большие серые глаза. Я понял, что люблю ее. И днем, и ночью в моих мыслях - она. Шло время. Мы привыкли друг к другу, но интимной близости у нас не было. Однажды Клава передала мне приглашение ее матери прийти к ним на чай. После чая, а меня очень хорошо угостили, последовал разговор. Мать Клавы, по-видимому, ожидала, что я пойму, зачем меня пригласили. Как-никак, я уже два года бываю с Клавой на людях, гуляю с нею в парке. Подобное мое поведение может бросить тень на Клаву, если я не сделаю ей официального предложения. Но я уклонился от подобных объяснений, перевел разговор на другую тему. Так мать и не получила ясности, каковы же мои намерения относительно Клавы. Я поблагодарил хозяйку за хороший прием, за угощение и откланялся.

Я был в смятении. Что же мне делать? Жениться на Клаве, остаться жить в Ставрополе и похоронить свою мечту о вузе? Каким-то образом Клава узнала, что я учусь на курсах по подготовке в вуз, и однажды повела со мной разговор, дескать, хорошо бы мне остаться жить в Ставрополе, выучиться на бухгалтера. Я отмолчался.

Столповский как-то пронюхал, что я уже давно ухаживаю за Клавой, может быть, увидел нас гуляющими в парке. Он сумел познакомиться с братом Клавы и привел его к нам. Это было поздно вечером. Я слышал, как они пришли, но притворился спящим. Мне стыдно было, что гость видит нашу очень бедную квартирную обстановку. Этот Столповский сунул нос в самый сокровенный уголок моих интимных переживаний. Потом я дал ему это понять.

Решение, как мне поступить, пришло как-то сразу, неожиданным образом. Наша квартирная хозяйка рассказала мне, что знает семью Жидиковых. Их мать больна туберкулезом. Анна, старшая дочь, во время войны, когда Ставрополь был во власти белых, путалась с деникинскими офицерами, сейчас она больна. Михаила бросила жена, так как он тоже болен туберкулезом. Что касается Клавдии, то наша хозяйка ничего не может о ней сказать. У меня закралось страшное подозрение: да ведь Клава тоже больна! Лицо у нее очень бледное, иногда она слегка покашливает... Эта догадка была для меня, как удар обухом по голове. После разговора с хозяйкой я всю ночь не спал. Утром я увидел в зеркале свое бледное лицо, а на висках несколько седых волосков. И это в двадцать семь лет!

Вечером я встретился в парке с Клавой. Мы уединились на скамье в стороне от аллеи. Клава будто читала мои мысли: «Если бы вы знали, Миша, как я несчастна. Мы с вами оба нервные, ничего хорошего у нас с вами не получится».

Клава отказала мне. Голос ее дрожал от нервного напряжения. Пусть думает, что я поверил ей, будто причина ее отказа - нервы. Мне стало жаль до боли в сердце эту красивую, больную девушку. Я целовал ее руки и ничего не говорил. Клава пожелала, чтобы я ее не провожал. Это было наше последнее свидание.

Через несколько дней я получил из Москвы уведомление от администрации сельхозакадемии им. К. А. Тимирязева, что я допущен к приемным экзаменам и мне надлежит явиться в академию такого-то числа.

И вот настал день моего отъезда в Москву на экзамены. Свои вещи в чемодане и корзину с мандолиной я оставил на квартире, дав понять хозяйке, что оставляю квартиру временно.

В Москву я приехал к вечеру, идти в академию сдавать документы было уже поздно. Подкрепившись в случайной столовой гороховым супом с черным хлебом, я стал искать, где бы переночевать. Искать мне пришлось недолго. У одного шестиэтажного дома, окрашенного в розовую краску, я увидел длинную очередь. Оказалось, что этот дом - ночлежный, к нему собирались бездомные: бродяги, воры, проститутки, случайные приезжие, как я, и прочий бездомный люд. Я встал в очередь, заплатил 50 копеек и поднялся вслед за другими мужчинами на шестой этаж. Женщин направляли в другое помещение.

На шестом этаже находилась очень большая комната с низким потолком и тусклым электрическим освещением. Койки представляли собой деревянный каркас с натянутым на него брезентом. Постельного белья, подушек не было. Каждый входивший в помещение занимал одну койку. После долгой езды в поезде, ходьбы по городу я чувствовал себя очень уставшим и сразу повалился на койку с желанием хорошо выспаться, отдохнуть. Но что-то стало меня беспокоить, щекотать. Я поднялся, присмотрелся: по брезенту ползали вши. Какая гадость! Я повернул на бок койку, стряхнул с нее на пол насекомых и незаметно для себя уснул сидя.