Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

О себе Макар сообщал, что живет в городе Красный Луч (Донбасс), работает заведующим почтой. На этом наша переписка закончилась, больше никаких контактов с родственниками из Михайловки я не имел.

Мое детство в Михайловке

Моя мама родила девять детей - шестерых сыновей и трех дочерей. Двое детей - Амвросий - самый старший - и Матвей (полагаю, родился в 1894 году) умерли в младенческом возрасте. В живых остались и выросли Григорий, Зиновия, Мария, Пелагея, Иван, Михаил и Петр. Из них самый старший, Григорий, родился в 1887 году, самый младший, Петр, в 1903-м. Любопытно, что все дети имели уменьшительные имена, кроме Ивана. И ребенком и взрослым он так и остался Иваном.

Родился я очень маленьким и слабым. К тому же все обстоятельства моего раннего детства были крайне неблагоприятными. Не понимаю, как я все-таки выжил. Молока я не видел. Когда я плакал, голодал, мама совала мне в рот тряпичную соску, в которой был разжеванный ею хлеб. И все-таки я жил, хоть и плохо, но все-таки рос. В семнадцать лет я был похож на четырнадцатилетнего подростка: почти одного роста с братом Петей, который был моложе меня на два года и семь месяцев. Вырос я только к девятнадцати годам.

Вспоминаю картины далекого детства. Вот хата, выстроенная отцом ко времени отделения нашей семьи от деда Мокия. Эта хата разделялась сенями на две половины-комнаты. В обеих комнатах были большие печи, лавки вдоль стен. Жили мы, помнится, в большей комнате, меньшая служила чем-то вроде кладовки. В ней складывались разные припасы: подготовленное для прядения волокно конопли, холсты, сушеные фрукты и т. п., стоял ткацкий станок. В каждой комнате в переднем углу вдоль стены стоял стол, а рядом с ним, тоже вдоль стены, «скрыня», большой зеленый сундук, в котором хранилось семейное добро: выбеленные домотканые холсты, праздничные женские сорочки, юбки, цветастые кашемировые платки... Там же хранились документы, важные бумаги, в том числе «поминальная грамота». В красном углу над столом висели на стене образа: две или три небольших иконы в тяжелых позолоченных сусальным золотом рамах, и еще одна, похожая на большую картину в простой раме. На полотне этой иконы богомаз изобразил масляными красками сурового старца с белой бородой - Николая-чудотворца, кротких Божью матерь, Марию Магдалину и Иисуса Христа. Подолгу с благоговением и страхом рассматривал я эту икону. В моем детском воображении именно этот намалеванный на полотне Христос был богом, распоряжался моей жизнью, знал все мои сокровенные мысли. Я смотрел на Христа прямо или сбоку, но он все равно, где бы я ни стоял, ухитрялся смотреть на меня. Мне становилось не по себе, и я отводил глаза.

Здесь я должен сделать отступление от своего рассказа и подробно остановиться на религиозности моих родителей, и на некоторых религиозно-бытовых традициях в тогдашней крестьянской среде. Читающий эти строки мог уже отметить, что я, совсем еще маленький ребенок, был проникнут недетской религиозностью, верой в какого-то непонятного для меня бога. Дело в том, что отец и мать были очень религиозными, и эта их религиозность передавалась всем в семье и впитывалась мной как губкой. Религиозность матери носила, я бы сказал, обрядовый характер. Она была неграмотная, где этот бог, какой он, она себе не представляла и никогда об этом не думала. Просто было в обычае верить в бога, иметь в доме иконы, молиться, ходить в церковь, соблюдать посты, церковные праздники и т.д. И она была весьма пунктуальной в выполнении всего того, что требовала религия, строго соблюдала все обряды.

Религиозность отца была иной. Он был грамотный, хорошо читал и на церковнославянском языке, был начитан в священном писании. Знал множество молитв, церковных песнопений. По просьбе односельчан, когда требовалось, читал псалтырь по покойникам, а иногда вслух, стоя перед иконами. Каждое утро, проснувшись и умывшись, долго молился перед иконами, простирая руки, становился на колени, бил поклоны. Молился он, как и мать, и вечером перед отходом ко сну. Религиозность отца доходила до фанатизма. По большим праздникам - на Рождество, Пасху - отец распевал церковные песнопения, псалмы. Детей, начиная с 7-8-летнего возраста, учили молиться утром и вечером, за отлынивание наказывали.

Очень строго в нашей семье соблюдались посты. Их было несколько в году: Успеньев пост в августе, Филиппов пост перед Рождеством, Петров пост в июне. Самым длительным и строгим, а потому и трудным был Великий пост после масленицы и до Пасхи. С утра не разрешалось ничего есть, позже можно было есть сухари. Запрещалось все «скоромное» - мясо, сало, молочные продукты, яйца и т. д. Питание было крайне скудным и сводилось к приему малопитательной пищи два раза в сутки. Кроме постов, круглый год среда и пятница считались постными днями, когда также запрещалось есть «скоромное».

Каким же радостным было наступление праздников, когда испытание постом заканчивалось! Торжественными и какими-то красочными остались в моей памяти два праздника - Рождества и Пасхи. Даже год как-то делился на две части, от Рождества до Пасхи и от Пасхи до Рождества. Празднование Рождества начиналось накануне, т.е. 24 декабря вечером. Этот вечер назывался сочельником и символизировал рождение Христа в яслях-кормушке для осла, овец. В праздновании Рождества религиозное переплеталось с народными обычаями. Одним из таких обычаев было «колядование». Молодежь, чаще подростки группами человека по 3-4 ходили в сочельник по дворам с мешками и под окнам «колядовали» - пели «колядки», песни религиозно-бытового характера:

Рождество твое, Христе боже наш!

Ой, видит бог, видит творец,

Что мир погибает,

Архангела Гавриила

В Назарет посылае

(и т. д.)

Колядовавшим выносили что-нибудь съестное: вареники, бублики, кныш пышный хлебец, а то и колбасу.

Мои сестры, а также Иван ходили «колядовать» и приносили домой съестное, чему мы - я и Петя - были несказанно рады. Все, что приносилось, казалось нам необыкновенно вкусным. «Гвоздем программы» сочельника была кутья. В казане варилась отборная пшеница, затем, после ее готовности, она смешивалась с сахарным сиропом. Вся семья садилась за стол и ела кутью из большой миски. Этим вечером кончался пост, назавтра уже было Рождество.