Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

В день Рождества взрослые рано утром ходили в церковь, а по их возвращении начиналось разговение. Все садились за стол и ели кутью, затем «скоромное»: тушеного гуся или свинину.

Первый день нового года считался в народе праздником. С приходом нового года связывались надежды на благополучие семьи, богатый урожай. Праздник обставлялся обычаями, восходящими, вероятно, к глубокой старине. Накануне, как и в рождественский сочельник, молодежь, подростки ходили с мешками по дворам и под окнами пели песни бытового содержания - «щедривки». Суть их заключалась в пожелании хозяевам всякого добра, счастья. Оканчивались «щедривки» припевом:

Щедрык-ведрык,

Дайте вареник.

Немного кашки,

Кольцо колбаски!

Певшим «щедривки» выносили что-нибудь съестное.

В первый день нового года взрослые, подростки посещали в хатах своих родственников, знакомых и пели «щедривки», а затем обсыпали их овсом в знак пожелания им доброго урожая в новом году.

Возвращаюсь к своему повествованию. Помнить себя я начал рано, лет с четырех. Бог в моем воображении почему-то ассоциировался с отцом. Отец носил поверх домотканых белых штанов черные штаны, а поверх тоже белой нательной домотканой рубахи - черный пиджак. Был он худощав, с черной бородкой. Бог представлялся мне таким же, как отец, но очень высоким, до неба. Мне часто снились сны. Они были страшные и переплетались с действительностью. Обычно отец спал на печи, мать на лежанке. Все дети спали на земляном полу около стола и скрыни. Постель была убогой: на пол настилалась солома, а поверх нее рядно-простыня из домотканой ткани. В изголовье клалась всякая старая одежда. Укрывались тоже, чем попало: летом - рядном, зимой - тулупами и другой одеждой. И в то же время на кровати горкой возвышались отличные подушки - будущее приданое старшим сестрам Зине и Марике. Подушки являлись украшением в хате. Укладывались мы спать по ранжиру, сначала старшие, потом младшие. Самым маленьким и крайним был я. Петя был еще очень маленьким и спал в «колыске» (колыбели) или на кровати. Ночью я просыпался; хата была наполнена какими-то чудовищами. Они были где-то у двери, а чаще сидели за столом и вели разговор монотонными разными голосами. Сопенье спящих, храп со свистом отца и матери я принимал за говор чудовищ. Чудовища были с рыжими лошадиными головами, похожими на нашу рыжую лошадь, недавно купленную отцом; и только из-за темноты они не видели спящих и не трогали их. Я боялся пошевельнуться, вздохнуть. Незаметно я опять засыпал и просыпался позже всех.

У нас в доме часто обсуждались события русско-японской войны. В беседах участвовали отец, старший брат Гриша, а также приходившие к нам «поболтать» соседи и родственники. Родственники и соседи были неграмотными или малограмотными. Узнавать новости о войне они могли только у грамотного человека, читавшего газеты. Таким человеком и был Гриша. Несмотря на молодость (в 1905 году ему было не более 17,5 лет), Гриша пользовался, как грамотный человек, авторитетом у односельчан. Где он учился, что окончил, я точно не знаю. По-видимому, после церковноприходской школы в Михайловке он окончил городское 4-хклассное училище в Гайсине, после которого с помощью репетитора сдал экстерном экзамен на звание учителя начальной школы. Мама рассказывала, что они с отцом тянулись изо всех сил, тратили последнюю копейку на содержание Гриши во время его учения в Гайсине.

Григорій Васильович Добрянський у віці 16-17 років, знімок 1903-1905 рр.

Слушая разговоры собравшихся о войне, я запоминал слова: Стессель, Куропаткин, Порт-Артур, Мукден. Мне удавалось рассматривать красочные лубочные картинки сражений; я как бы незримо присутствовал на полях битв, видел, как русские и японцы прокалывают друг друга штыками, рубят саблями головы.

Уже в то время я сам выучил буквы и мог складывать их в слова. Гриша выписывал или покупал печатное издание, и я прочитал его название: КРИСТ.

У нас в селе все очень боялись полиции; особенно боялись ее мы, малыши. Стражники, как называли полицейских, были для меня страшными существами. До сих пор помню: они были в белых, подпоясанных ремнями рубахах, темно-синих или черных штанах, заправленных в сапоги, фуражках с белыми полями и красными околышами. Свирепые красные лица их с усищами почти не отличались по цвету от красных околышей их фуражек. И какими же худыми, робкими, униженными казались наши односельчане - мужики, бабы! У каждого стражника сбоку в ножнах висела сабля. Я думал, что любому стражнику ничего не стоит вынуть из ножен эту саблю и отрубить первому попавшемуся голову. Издали увидев стражника, я прятался за взрослых или убегал подальше. В некоторых местах этих записок нет логической связи между отдельными описываемыми эпизодами моего детства. Но это и понятно - пишу о том, что запомнилось мне с тех далеких времен. Эти отдельные эпизоды-зарисовки, нанизываясь на нить воспоминаний, создают, мне думается, общую картину моего раннего безрадостного, голодного детства.

Помню такой случай. Я слонялся по хате. Единственное одеяние, бывшее на мне, - это домотканая рубашка, опускавшаяся ниже колен. Был я, как все дети, босиком. Отец неожиданно подхватил меня на руки, завернул в полы своего тулупа и вышел во двор. Дело было зимой. Я застеснялся и боялся шевельнуться. Отец нас, детей, никогда не ласкал, и то, что он, огромный, сильный, подхватил меня, как пушинку, даже испугало меня. Я боялся касаться его колючей бороды. Не помню, чтобы и мать нас ласкала.

Мой старший брат Иван (старше меня на 2,5 года), не в пример мне, рос хорошо, был в свои годы сильным краснощеким мальчуганом. Как-то он смастерил себе коньки, представлявшие собою деревянные колодки, в прорези которых были вделаны стальные пластинки. Эти коньки он прикреплял веревочками к сапогам и катался по льду замерзшего ставка. Коньки казались мне чудом совершенства. Сделать что-либо подобное я, конечно, и не помышлял.