Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

Быстро пролетели дни моего отпуска, и вот я опять в Давлеканове. Когда прибыл из Раевки товарный поезд, я, намереваясь ехать на нем, забросил свою корзину в открытую дверь последней в составе теплушки и стал подниматься в вагон. Посад тронулся. Один из пассажиров по-хулигански выбросил мою корзину из вагона на землю, и мне ничего не осталось, как ждать следующего поезда, с которым я и уехал.

Без всяких приключений я приехал в Свердловск. Опять потекла повседневная жизнь. Ко мне часто заходил курсант Ситников. Мы сошлись с ним довольно близко. Он, кажется, имел среднее образование. Как и зачем он попал в школу младшего комсостава - не понимаю. Ситников, по первому впечатлению, да и после, когда я его лучше узнал, представлялся мне сильной, незаурядной личностью, в то же время очень самолюбивым. Такие люди достигают многого в жизни или из самолюбия, самомнения восстанавливают против себя, случается, посредственностей, от которых они зависят по должности, по работе. Много позже, через десятки лет, мне пришлось встретиться с другим человеком, по характеру и природным качествам очень похожим на Ситникова. Но об этом человеке я расскажу более подробно позже. У Ситникова в Ленинграде была девушка, о которой он часто говорил. Мечтал после военной службы учиться в вузе. Ситников также хорошо играл на гитаре. Мы иногда соревновались с ним, кто скорее решит задачу. Однажды Ситников получил вызов явиться в суд в качестве обвиняемого. Он рассказал, что его привлекают к суду за оскорбление начальника, и попросил меня присутствовать на суде. Я пошел вместе с ним. Суд приговорил Ситникова к двум годам заключения условно. Этот приговор, хотя и условный, не мог не сказаться на дальнейшей его судьбе.

Моим непосредственным начальником был комиссар школы Владимир Георгиевич Лакин, человек лет тридцати, высокий и худощавый, с маленькой головой и красным лицом. Лакин был участником гражданской войны, получил контузию головы, и, может быть, поэтому ему дали спокойную должность комиссара школы. Лакин ни разу не поинтересовался, как я провожу политзанятия с курсантами.

Рядом с моей комнатушкой была такая же точно комнатушка, в которой жила одинокая, молодая (не старше 25-27 лет), красивая женщина. Она была предметом внимания Лакина. Он часто сиживал в моей комнате, вел пустопорожние разговоры и мешал мне. Подобно Смирнову, ему надо было «убить» время, он ждал, когда придет эта женщина, его любовница, с работы.

Жена Лакина была маленькая, скуластая женщина, сухонькая, некрасивая, на вид старше своего мужа. Он ни разу не пригласил ее к нам в городок, не представил ее нам. Впрочем, это и не было принято; не было у нас среди начальства коротких знакомств, отношения ограничивались служебными, иногда мужскими разговорами, но до дружбы, совместного времяпрепровождения дело не доходило, за исключением холостяков, молодежи из комсостава. И вот эта жена Лакина стала частенько наведываться в городок, видимо, прослышав про любовные похождения мужа. Но ее слежка ни к чему не привела: Лакин был хитер, тайну его она не раскрыла.

Расскажу об одном случае, который едва не стоил мне жизни. Я дружил с командиром взвода, пулеметчиком 3-го батальона Гаврилихиным. Он приходил ко мне играть в шахматы. Играя лучше меня, он часто выигрывал. Однажды мы сидели у меня и вели разговор, перескакивая с одной темы на другую. Гаврилихин вынул из кобуры свой наган и, поигрывая им, сказал в шутку: «Вот я сейчас выстрелю в тебя», - и наставил наган в мой бок чуть ниже сердца. Я не люблю шуток и отвел ствол оружия от себя. И в ту же секунду грянул выстрел. Пуля угодила в стену. Гаврилихин побледнел, он считал, что его наган не заряжен. У меня замедленная реакция, лишь через минуту я задрожал нервной дрожью.

Через некоторое время после случая с уборщицей Нюрой эта развратная баба стала «женой» одного курсанта, чурбана по умственному развитию. Он возненавидел меня и каждый раз после окончания занятий, вполголоса, но так, чтобы я слышал, стал декламировать скверные стишки по моему адресу. Имя не называлось, но по смыслу они относились ко мне. Кто-то из более грамотных курсантов, очевидно, сочинил их и подсунул этому чурбану. Я оказался, как политический руководитель, в довольно щекотливом положении. Мне нельзя было что-то предпринять, наказать курсанта, дабы не раздуть пламя. И мне оставалось делать вид, будто я не слышу этих скверных стишков.

Как-то я намекнул Лакину о моем желании демобилизоваться, так как хочу учиться. Свыше мне сказали: «Цыц!». В том же 1923 году я кое-кому «насолил», и меня хотели подвергнуть партийному суду, вменив мне в вину также «ненормальные отношения» с некоторыми курсантами (Ситников, «Чурбан»). Возникший узел неприятностей меня очень беспокоил. Однако обстоятельства благоприятствовали мне, я вышел из затруднительного положения.

Отдельная саперная рота 57-й дивизии была переведена из Свердловска в Нижний Тагил, и меня в декабре 1923 года откомандировали в эту воинскую часть на должность помощника военкома.

В саперной роте было два политработника - военком и помощник военкома. Военком Горшков был уже немолодой человек, его помощник увольнялся, кажется, должен был ехать куда-то учиться, и меня назначили помвоенкома.

Нижний Тагил в то время был небольшим городком. Большинство домов были одноэтажными, улицы - немощеными, в ненастье непролазно грязными.

Меня поместили в частном деревянном двухэтажном доме в одной комнате с командиром взвода саперной роты Иваном Смышляевым. Через некоторое время я освоился с новой обстановкой, своим положением, познакомился с командирами, младшим командным составом. В этом коллективе была небольшая партийная организация, которой руководил Горшков.

Как гром с ясного неба поразило всех сообщение радио о том, что 21 января 1924 года умер Владимир Ильич Ленин. Все, с кем приходилось встречаться, выражали в той или иной форме озабоченность, печаль. Что будет, как будем жить без Ленина? Эта мысль сквозила в глазах у всех. У здания горкома партии, в других местах собирались люди. Дедушка, отец нашей квартирной хозяйки, выразил свое отношение к смерти Ленина так: «Лучше бы умер Троцкий, а не Ленин».