Читати книгу - "Рід Добрянських. Генеалогія і спогади, Леонід Добрянський"

Троцкий тогда считался вторым лицом после Ленина в руководстве партией и страной.

В городе, на здании горкома РКП(б), на зданиях советских учреждений и общественных организаций и на некоторых жилых домах были вывешены траурные красные флаги с черными полосами. Не помню, какого числа в самом большом зале города состоялось общее собрание - траурный митинг партийной организации города с участием представителей комсомольской и общественных организаций, воинских частей. На собрании с большой речью выступил прибывший из Москвы Анатолий Васильевич Луначарский. Траурные флаги висели в городе до дня похорон В. И. Ленина - 27 января 1924 года.

Через некоторое время, когда я вполне освоился, Горшков передал мне дела, так как его переводили на другую работу и он уезжал из Нижнего Тагила.

Итак, я стал военкомом этого подразделения 57-й дивизии. Передавая мне дела, Горшков по-отечески дал мне много советов, охарактеризовал некоторых командиров.

Командиром саперной роты был Соболев, грамотный военный специалист. Он непосредственно подчинялся дивизионному инженеру (дивинжену). Никаких контактов, общения с военкомом он не имел, как бы не замечал его. Мои попытки сблизиться с Соболевым, узнать, что он за человек, какие вопросы его интересуют, волнуют, ни к чему не привели: он был непроницаем. Я пришел к заключению, что Соболев, равно как и другой бывший офицер царской армии, начальник дившколы младшего комсостава 57-й дивизии Никитин, презирает «шпаков», сиречь политработников. Иногда мне приходилось видеть Соболева с женщиной - высокой блондинкой с помятым уже временем лицом.

Идя как-то по улице, я неожиданно лицом к лицу встретился с Зинаидой Васильевной. «Как, вы здесь, в Тагиле?» - взволнованно спросил я. - «Да, представьте. Мужа перевели сюда, вот я и живу теперь здесь. Теперь у меня ребенок, сын».

Я понял, что хотела она этим сказать. Мне теперь уже не видать ее. Надо ее забыть. И я простился с ней. Больше и не видел ее, хотя мы и жили в одном городе.

В суматохе повседневной работы я допустил ошибку: прошло уже больше месяца моего пребывания в Нижнем Тагиле, а я еще не встал на партийный учет в горкоме партии. Я явился к первому секретарю горкома и предъявил свой документ - партийный билет. Секретарь сделал мне устно строгий выговор, поставил на учет и принял членский взнос. Тем дело и кончилось. Став на учет, однако, не помню, чтобы я являлся на общегородские партсобрания. Может быть, их и не было за время моего пребывания в Нижнем Тагиле.

Я сблизился с помощниками командира роты. Это были: помкомроты Анохин, командир взвода Смышляев, начхоз Кирилюк, все трое люди простые, общительные. В свободное от работы время мы часто играли в шахматы. Вообще у нас были разносторонние интересы. Анохин был знаток гимнастики, увлекался системой своего однофамильца Анохина, основанной на психо-волевых принципах упражнений, чем заинтересовал и меня. Как-то Кирилюк пригласил меня сыграть с ним партию в шахматы. Он заранее предвкушал победу. Я стал его побеждать. Он покраснел, разволновался. «К...к... черту!» - заикаясь, крикнул Кирилюк и смахнул фигуры на пол. После этого случая я не стал с ним больше играть..

Особенно близко я сошелся с Иваном Смышляевым, может быть, потому, что мы с ним жили вместе, в одной комнате. Смышляев был красивый, высокого роста блондин. Он отпустил роскошные баки, которые делали его лицо еще более привлекательным. Смышляев считал себя, как мне казалось, ловеласом. Танцевал неплохо, с партнершами по танцам старался знакомиться. Причем у него всегда в этих случаях на лице была какая-то заученная стандартная улыбка. Слова он, вероятно, повторял одни и те же. Как-то случайно Смышляев познакомил меня с очень молодой девушкой. У нее были тонкие губы и пухлое свежее лицо, какое бывает у девушек в ранней юности. Звали ее Надей, она оканчивала среднюю школу и мечтала поступить в медицинский институт. Как ни странно, она с какой-то детской непринужденностью стала на короткую ногу со мной сразу же: познакомившись, проводила меня до самого крыльца; встретясь со мной в другой раз, затащила в свою квартиру. Их было три сестры, Надя самая младшая. Какая-то из сестер играла на арфе, этот инструмент стоял в комнате. Неужели девушка в таком возрасте мечтает выйти замуж? Иначе что могло быть на уме у Нади? Но как можно совместить такие мысли с ее намерением поступить в вуз?

В Наде ничто не привлекало меня. Да и зачем мне портить ей жизнь? Мечтает учиться в вузе? Пусть учится. В моем положении военкома воинской части не следовало затевать роман со школьницей. И я уклонился от ухаживаний за Надей.

По плану военной подготовки переменного состава руководству саперной роты надлежало с 1 июня по 15 июля 1924 года провести военную подготовку прибывшего в роту пополнения призывников 1902 года рождения. Место проведения учений - Тоцкие лагеря [7].

[7] Ныне ст. Тоцкое Оренбургской обл. - А. Д.

Выдержки из моего письма отцу от 15 мая 1924 года:

«27 мая вместе с ротой я выезжаю в летние лагеря при ст. Тоцкое (около 100 верст от Самары) для проведения лагерного сбора. В роту вливаются новобранцы 1902 г., которых и придется обучать там. В полном смысле учебная страда предстоит. Но что особенно скверно - это то, что Тоцкие лагеря - местность, зараженная малярией, а потому предстоит выбрать одно из двух: или заболеть малярией (ужасно скверная вещь), или хинизировать себя, глотать ежедневно по 1/2 г. хинина (тоже невкусно). Придется выбирать последнее. Через Давлеканово проеду вместе с эшелоном, предполагаю, 29, 30 или 31 мая. Пожалуй, 30-го. Мне крайне хочется кого-либо встретить на станции, т. к. едва ли придется отстать от роты. Прежде всего, хочу передать френч и брюки (защитного цвета), которые я привозил домой в прошлом году и которые мне непригодны. Ну и затем, вообще, увидеться».

Из письма Петру (Тоцкие лагеря):

«31 мая утром наш эшелон был в Давлеканове. Меня встретила мама, ждавшая меня чуть не целую неделю (я послал письмо с сообщением, что проеду здесь). Я решил не заходить домой, но ввиду такого обстоятельства и потом усилившегося желания увидеть «ермакеевцев», увидеть, как они живут, изменил решение. Вооружившись терпением, и с мамой прошел 25 верст. Дома пробыл всего несколько часов. В полночь с 31 мая на 1 июня я уже катил обратно на станцию. В голове стояла навязчивая картина виденного. Грустная картина! Надо поскорее отогнать все это и отдаться мыслям о лагерной жизни. Люди, которых я видел, не могли найти общего языка для разговора со мной. Они стеснялись, чувствовали себя неловко, поэтому и я был «не в своей тарелке». Затем они не нашли другой темы для разговора, как жаловаться друг на друга, Иван на родителей, они на Ивана... Причина их ссоры ясна: «злыдни» их прозябания, скверненький эгоизм. Ни Иван, ни родители - никто из них не прав».